Василий Аксенов: Майя - главная любовь

Василий Аксенов: Майя - основная любовь

Участники альманаха «Метрополь» (слева вправо): Евгений Попов, Виктор Ерофеев, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Зоя Богуславская, Борис Мессерер, Фазиль Искандер, Андрей Битов, Василий Аксенов, Майя Кармен, наша героиня. Фото Валерия ПЛОТНИКОВА.

Его называли основоположником «нового сладостного стиля». Добрые критики делали упор на слове «новый». Злые - на слове «сладостный». Что стоит за новизной и сладостностью?
Каковой этот человек изнутри?

Ольга КУЧКИНА

- Вася, давай побеседуем о любви. У Тургенева была Виардо, у Скотта Фитцджеральда - Зельда, у Герцена - Наташа, не будь ее, не родилась бы величавая книжка «Былое и думы». Что такое для писателя его дама? Бывало в твоей жизни, что ты писал ради девицы, ради дамы?

- Так не было... Но все таки такое возвышенное было. И наша основная любовь - я не знаю, как Майя на это глядит, но я смотрю так: Майя, да.

«Отдай Майю...»

- Отлично помню: Дом творчества в Пицунде, ты появляешься с увлекательной блондиночкой, и все шушукаются, что, дескать, Вася Аксенов увел супругу у известного кинодокументалиста Романа Кармена...

- Я ее не уводил. Она была его супругой еще лет 10.

- Ты с ним был знаком?

- Нет. Я один раз ехал с ним в «Красной стреле» в Питер. Я был под банкой. А я уже слышал о его супруге. И я ему говорю: правда ли, что у вас очень хорошая супруга? Он гласит: мне нравится. Так он произнес, и может, кое-где отложилось.

- Сколько лет для тебя было?

- Года 32 либо 33. Я был женат. Кира у меня была супруга. Кира - мать Алексея. И с ней как-то очень плохо было... По сути мы жили, в общем, забавно. До рождения малыша, до того, как она так располнела...

- Все поменялось оттого, что она располнела? Тебя это стало... обижать?..

- Ее это стало обижать. Я к этому времени стал, ну, известным писателем. Шастал всюду с нашими тогдашними знаменитостями... различные приключались приключения... она стала сцены закатывать...

- А начиналось как студенческий брак?

- Нет, я уже закончил мединститут в Питере. И мы с другом поехали на Карельский перешеек, наши интересы - спорт, джаз, то-се. И он мне произнес: я лицезрел на танцах одну даму... Она гостила там у собственной бабушки, старенькой большевички. Та отсидела в кутузке, ее только-только отпустили, это был 1956 год. А посиживала она с 1949-го...

- И твоя мать посиживала...

- Моя мать посиживала в 1937-м. А Кирину бабушку каким-то образом приплели к делу Вознесенского...

- Какого Вознесенского?

- Не Андрея, естественно, а того, который направлял всю партийную работу в Русском Союзе. Его посадили и расстреляли. Приходил его племянник, который говорил, как тот посиживал в кутузке в одиночке и всегда писал письма Сталину, что ни в чем же не повинет. И вдруг однажды Политбюро практически в полном составе вошло в его камеру, и он, лицезрев их, заорал: я знал, друзья мои, что вы придете ко мне! Тогда и Лазарь Каганович так ему в ухо отдал, что тот оглох.

- Для чего же они приходили?

- Просто поглядеть на поверженного неприятеля.

- Садисты...

- А Кира кончала институт зарубежных языков и пела различные зарубежные песенки очень здорово...

- И твое сердечко растаяло.

- Вот конкретно. А позже... всякие штуки были...

- Штуки - любовные увлечения?

- Любовные увлечения. Это всегда по домам творчества проходило. И вот как-то приезжаем мы в Дом творчества в Ялте. Там Поженян, мой друг. Мы с ним сидим, и он потирает ручки: о, супруга Кармена здесь...

- Потирает ручки, думая, что у тебя на данный момент будет роман?

- Он задумывался, что у него будет роман. Она только-только приехала и подсела к столу Беллы Ахмадулиной. А мы с Беллой всегда дружили. И Белла мне гласит: Вася, Вася, иди сюда, ты знаком с Майей, как, ты не знаком с Майей!.. И Майя так на меня глядит, и у нее очень измученный вид, так как у Кармена был инфаркт, и она всю зимнюю пору за ним ухаживала, и, когда он поправился, она поехала в Ялту. А позже она стала хохотать, повеселела. А в Ялте стоял наш пароход «Грузия», пароход литературы. Так как капитаном был Толя Гарагуля, он любил литературу и всегда заманивал к для себя, устраивая нам пиры. И вот мы с Майей... Майя почему-либо всегда накрывала на стол, ну как-то старалась, я что-то такое разносил, стараясь ближе к ней быть...

- Сходу втюрился?

- Да. И я ей говорю: вот видите, какая каюта капитанская, и вообщем как-то все это чревато, и завтра уже моя супруга уедет... А она гласит: и мы будем поближе друг к другу. Поженян все лицезреет и гласит: я ухожу... И уплыл на этой «Грузии». А мы возвратились в Дом творчества. Я проводил Киру, и начались какие-то пиры. Белла чего-то придумывала, прогуливалась и гласила: понимаете, я слыхала, что прошлые люди зарыли для нас бутылки шампанского, давайте находить. И мы находили и находили.

- Развод Майи был томным?

- Развода как такого не было, и не было тяжело, она хохотуха такая была. Все происходило равномерно и, в общем, уже достаточно открыто. Мы много раз встречались на юге, и в Москве тоже. Я еще продолжал жить с Кирой, но мы уже расставались. Естественно, было тяжело, но любовь с Майей была очень мощная... Мы ездили всюду совместно. В Чегет, в горы, в Сочи. Совместно нас не селили, так как у нас не было штампа в паспорте, но рядом. За границу, естественно, она ездила одна, привозила мне какие-то шмотки...

- Время самое счастливое в жизни?

- Да. Это совпало с «Метрополем», вокруг нас с Майей все вертелось, она все готовила там. Но это уже после погибели Романа Лазаревича. Мы в это время были в Ялте, ее дочь дозвонилась и произнесла.

- Он не делал попыток возвратить Майю?

- Он нет, но у него друг был, Юлиан Семенов, он вокруг меня прогуливался и гласил: отдай ему Майку.

- Что означает отдай? Она не вещь.

- Ну да, но он конкретно так гласил.

«Ванечке было 26 лет...»

- У тебя нет привычки, как у поэтов, посвящать вещи кому-то?

- Нет. Но роман «Ожог» посвящен Майе. А рассказ «Иван» - нашему Ванечке. Ты слышала, что случилось с нашим Ванечкой?

- Нет, а что? Ванечка - внук Майи?

- Ей внук, мне был отпрыск. Ему было 26 лет, он кончил южноамериканский институт. У Алены, его мамы, была очень томная жизнь в Америке, и он как-то старался от нее отдалиться. Уехал в штат Колорадо, их было три друга: янки, венесуэлец и он, три красавчика, и они не могли отыскать работы. Подрабатывали на почте, на спасательных станциях, в горах. У него была любовь с девушкой-немкой, они уже совместно жили. Но позже она куда-то уехала, в общем, не сладилось, и они трое направились в Сан-Франциско. Все большие такие, и Ваня наш большой. Он уже запамятовал эту Грету, у него была масса женщин. Когда все съехались к нам на похороны, мы узрели много хорошеньких женщин. Он жил на седьмом этаже, вышел на балкон... Все они увлекались книжкой, написанной типо трехтысячелетним китайским мудрецом. Другими словами его никто не лицезрел и не знал, но знали, что ему три тыщи лет. Я лицезрел эту книжку, по ней можно было узнавать судьбу. И Ваня писал ему письма. Там было надо как-то верно писать: дорогому оракулу. И он типо что-то отвечал. И как бы он Ване произнес: прыгни с седьмого этажа...

- Какая-то сектантская история.

- Он будто бы и не собирался прыгать. Но у него была такая привычка - заглядывать вниз...

- Молвят, не нужно заглядывать в пучину, по другому пучина заглянет в тебя.

- И он полетел вниз. Две студентки тогда были у него. Они побежали к нему, он уже лежал на земле, очнулся и произнес: я перебрал спиртного и перегнулся через перила. После чего отключился и больше не приходил в себя.

- Как вы перенесли это? Как Майя перенесла?

- Страшно. Совсем страшно. Начался ужас.

- Когда это случилось?

- В 1999 году. Мы с ним дружили просто замечательно. Как-то он оказался близок мне. Наилучшие его снимки я делал. Я еще желал взять его на Готланд. Я, когда жил в Америке, каждое лето уезжал на Готланд, в Швецию, там тоже есть дом творчества наподобие наших, и там я писал. Этот дом творчества на верхушке горы, а понизу большая церковь святой Марии. Когда поднимаешься до третьего этажа, то видишь химеры на церкви, они заглядывают в окна. Я нередко смотрел и страшился, что химера заглянет в мою жизнь. И она заглянула. Майя была в Москве, я - в Америке. Мне позвонил мой друг Женя Попов и произнес...

- Мне казалось, что, невзирая ни на что, жизнь у тебя счастливая и легкая.

- Нет, очень томная.

- Ты написал рассказ о Ванечке - для тебя стало легче? Вообщем, когда писатель перерабатывает вещество жизни в прозу, становится легче?

- Не знаю. Нет. Писать - это счастье. Но когда пишешь про несчастье - не легче. Она там в рассказе, другими словами Майя, спрашивает: что все-таки мы сейчас будем делать? А я ей отвечаю: будем жить обидно.

«Они желали уничтожить меня»

- Вася, а для чего ты уехал из страны - это раз и для чего возвратился - два?

- Уехал, так как они меня желали прибрать к рукам.

- Ты страшился, что тебя посадят?

- Нет. Уничтожат.

- Уничтожат? Ты это знал?

- Было покушение. Шел 1980 год. Я ехал из Казани, от отца, на «Волге», летнее пустое шоссе, и на меня вышли «КамАЗ» и два байка. Он шел прямо мне навстречу, они замкнули дорогу, ослепили меня...

- Ты был за рулем? Как для тебя удалось избежать столкновения?

- Просто ангел-хранитель. Я никогда не был каким-то асом, просто он произнес мне, что нужно делать. Он произнес: крути вправо до самого конца, сейчас газ, и крути назад, назад, назад. И мы по самому краю дороги перескочили.

- А я считала тебя удачником... Ты так отлично вошел в литературу, одномоментно, можно сказать, начав писать, как никто не писал. Работа сознания либо рука водила?

- В общем-то рука водила, естественно. Я подражал Катаеву. Тогда мы с ним дружили, и он очень гордился, что мы так дружны...

- Ты говоришь о его «Алмазном венце», «Траве забвения», о том, что стали именовать «мовизмом», от французского «мо» - слово, вкус слова как такого? А у меня воспоминание, что сначала начал ты, и тогда он опамятовался и стал заного писать.

- Может быть. Полностью. Он мне гласил: старик, вы понимаете, у вас все так здорово идет, но вы зря держитесь за сюжет, не нужно развивать сюжет.

- У тебя была восхитительная бессюжетная вещь «Поиски жанра» с определением жанра «поиски жанра»...

- К этому времени он с нами разошелся. Уже был «Метрополь», а он, выступая на свое 80-летие по телеку, произнес: вы понимаете, я так признателен нашей партии, я так признателен Союзу писателей... Кланялся. Последний раз я проезжал по Киевской дороге и увидел его - он стоял, таковой большой, и смотрел на дорогу... Если б не было таковой опасности моим романам, я бы еще, может, не уехал. Были написаны «Ожог», «Остров Крым», масса задумок. Все это не могло быть написано тут и стало печататься на Западе. И на Западе же, когда я начал писать свои огромные романы, произошла такая история. Мое главное издательство «Рэндом Хаус» продалось другому издательству. Мне мой издатель произнес: не беспокойся, все остается по-старому. Но они назначили человека, который сначала приценивался, а позже произнес: если вы желаете получать прибыль, вы должны изгнать всех интеллектуалов.

- И ты попал в этот перечень? Прямо как у нас.

- Приноси доход либо пропадешь - у их такая поговорка. Этот человек стал вице-президентом издательской компании, и я сообразил, что моих книжек там больше не будет. И я вдруг сообразил, что возвращаюсь в Россию, так как снова спасаю свою литературу. Главное, я возвратился в страну пребывания моего языка.

- Вася, ты жил в Америке и в Рф. Что лучше для жизни там и тут?

- Меня греет то, что в Америке читают мои книжки. Это, естественно, не то, что было в СССР... Но меня издают тиражами 75 тыщ, 55 тыщ...

- Но я спрашиваю не о твоих эгоистических, так сказать, радостях, я спрашиваю о другом: как устроена жизнь в Америке и как устроена у нас?

- В Америке умопомрачительная жизнь по сути. Неописуемо комфортная, комфортная. Во Франции не так комфортно, как в Америке.

- В чем удобство? К для тебя размещены, для тебя улыбаются, для тебя помогают?

- Это тоже. Там много всего. Там институт берет на себя огромное количество твоих хлопот и занимается всей этой бодягой, которую представляют формальности жизни, это жутко комфортно.

- А что ты любишь в Рф?

- Язык. Мне очень язык нравится. Больше ничего не могу сказать.

- Кому и чем ощущаешь ты себя обязанным в жизни?

- Я на данный момент пишу одну штуку о моем детстве. Оно было страшным. И все-же чудовище как-то давало мне возможность выжить. Мать отсидела, отец посиживал. Когда меня разоблачили, что я укрыл сведения о мамы и об отце, меня выгнали из Казанского института. Позже вернули. Я мог загреметь по сути в кутузку. Позже такое удачное сочетание 60-х годов, «оттепели» и всего совместно - это закалило и воспитало меня.

- Ты ощущал себя снутри свободным человеком?

- Нет, я не был свободным человеком. Но я никогда не ощущал себя русским человеком. Я приехал к маме в Магадан на поселение, когда мне исполнилось 16 лет, мы жили на самой окраине городка, и мимо нас таскались вот эти конвои, я смотрел на их и осознавал, что я не русский человек. Совсем категорично: не русский. Я даже один раз прицеливался в Сталина.

- Как это, в портрет?

- Нет, в живого. Я шел с ребятами из строительного института по Красноватой площади. Мы шли, и я лицезрел Мавзолей, где они стояли, темные фигуры справа, карие слева, а посреди - Сталин. Мне было 19 лет. И я поразмыслил: как просто можно прицелиться и достать его отсюда.

- Представляю, будь у тебя что-то в руках, что бы с тобой сделали.

- Естественно.

- А на данный момент ты ощущаешь себя свободным?

- Я ощутил это, попав на Запад. Что я могу поехать туда-то и туда-то, в хоть какое место земного шара, и могу вести себя, как захочу. Вопрос исключительно в деньгах.

- Как и у нас на данный момент.

- На данный момент все совершенно другое. Все другое. Не считая остального, у меня два гражданства.

- Если что, будут лупить не по паспорту.

- Тогда я буду сопротивляться.

- Ворачиваясь к началу разговора, дама тебе, как писателя, продолжает быть движущим стимулом?

- Мы пенсионеры, нужно дохнуть уже...

- Ты собираешься?

- Естественно.

- Как ты это делаешь?

- Думаю об этом.

- Ты боишься погибели?

- Я не знаю, что будет. Мне кажется, что-то должно произойти. Не может это так просто заканчиваться. Мы все малыши Адама, куда он, туда и мы, ему угрожает возвращение в рай, вот и мы прямо за ним...

ИЗ ДОСЬЕ «КП»

Василий Аксенов. Родился 20 августа 1932 года в Казани в семье партийных работников. Предки арестованы в 1937 году, осуждены на 10 лет.

Закончил Ленинградский мед институт в 1956 году. Три года работал доктором.

Создатель около 30 повестей и романов: «Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко», «Затоваренная бочкотара», «Поиски жанра», «Остров Крым», «Ожог», «Скажи изюм», «В поисках печального бэби», «Московская сага», «Москва-ква-ква», «Вольтерьянцы и вольтерьянки», «Редкие земли» и др. Участник неподцензурного альманаха «Метрополь».

В 1980 году, выехав в США, был лишен русского гражданства. Преподавал в Вашингтоне, в Институте Джорджа Мейсона. Гражданство возвратили в 1990 году.

Награжден французским Орденом литературы и искусства. Лауреат российского «Букера».

БЛИЦ-ОПРОС

- Что означает прекрасно стареть?

- Это ты у меня взяла?

- У себя, а у тебя есть таковой вопрос?

- По-моему, есть.

- И какой ответ?

- Я не помню.

- А сымпровизировать?

- Все-же не сдаваться, а как-то кружиться.

- Вроде бы ты прожил свою жизнь, если б не стал писателем?

- Не могу для себя представить.

- Какое главное свойство твоего нрава?

- Я люблю писать.

- А что в других людях для тебя нравится больше всего?

- То, что они не обожают писать.

- Есть ли у тебя какой-либо лозунг актуальный либо актуальное правило?

- Я считаю, что нужно всегда писать. Раз ты писатель, то, когда ты пишешь, у тебя все должно гармонически получаться.


Интересные материалы: