«Для меня певицы Пугачевой не существует»

«Для меня певицы Пугачевой не существует»

Меж иным, 1-ая столичная публикация о Земфире — в 1998 году — вышла конкретно в «Огоньке», но интервью певица нашему журнальчику еще никогда не давала. Намедни юбилея «Огонек» решил поправить это недоразумение

За последние два года вы не появились ни в каком телешоу, никогда не спели в телеке и даже на коньках не прокатились. Хотя на данный момент считается, что без телека артист мертв.

Это сознательная стратегия либо это вы просто такую личную неприязнь испытываете?

 

А почему «или»? Моя стратегия и мое личное отношение совпадают. Это одно и то же. Здесь нет противопоставления.

Это счастье. Такое сейчас могут для себя позволить сказать в Рф полтора человека.

Естественно, я в неком смысле идеалист и предполагаю, что если человек пишет отличные песни, то этого довольно. Это, естественно, вопрос, как мне хватит сил и терпения на такое отношение. Пока хватает. Но с трудом представляю ситуацию, когда отчаявшись от невостребованности я пойду в телек. Но зарекаться не хотелось бы. Но вы правы—это и протест внегласный. Да, я осознаю, что телек диктует нынешние правила игры. Но не понимаю, почему я должна кататься на коньках, если я занимаюсь музыкой? Ходить на каток, чтоб больше народу пришло слушать мои песни, мне кажется глупым. Проституцией в каком-то смысле.

Мне кажется, что вы в каком-то смысле и поломали эти правила игры. Проявили, что в Рф можно и ПО-ДРУГОМУ: петь, жить. Появится ли в Рф другая массовая культура—со своими лейблами, клубами, героями, со своими представлениями о культурной норме?

Да она уже существует. Не знаю, произнесут ли вам что-то наименования групп—кстати, мне они тоже не достаточно что молвят—«Психея», «Аматори», «Седьмая раса», но так как я сижу в вебе, я вижу неограниченное количество фанатских веб-сайтов, премии какие-то, заслуги собственные вручают. Своя публика—это как раз уже новое поколение, которое не глядит телек, презрительно относится к так именуемой официальной культуре. Им полностью хватает собственной.

Но пока монопольное право—у официальной поп-культуры. Есть большая культура по имени Пугачева, которая ветвится, клонируется и т.д.. Есть культура, условно говоря, по имени Петросян. Вопрос в том, как этой культуре противостоять?

Сначала не надо ей противостоять. Мне кажется, самое продуктивное—игнорировать. Для меня, к примеру, певицы Пугачевой не существует. Я никогда не слышала ее заживо. Я не слушала в детстве ее пластинки. Я не кривлю душой, меня никогда это все не трогало—все эти песни типа «Арлекино» либо «Айсберг».

На данный момент эти песни ворачиваются, как, кстати, и все, что под маркой «сделано в СССР»: киноленты, передачи. Происходит гламуризация совка, при этом акцент делается на том, как там тепло было, комфортно. А неувязка отсутствия творческой свободы вроде бы уже и не дискуссируется, не представляется хоть сколько-либо принципиальной. Это показательно: свобода для российского артиста никогда не была базовой ценностью.

Необходимо глядеть правде в лицо. Культура русских времен—она оставила хороший багаж? Были отличные песни? Актеры? Естественно, оставила, естественно, были. Почему мы к ним возвращаемся? Так как, возможно, ничего равного по таланту за последние 10—пятнадцать лет не было сотворено.

Так как в стране сейчас есть три фаворитных композитора—Матвиенко, Меладзе, ну и, представим, Виктор Дробыш. Ну еще Фадеев. Все они взаимозаменяемые. И эти три с половиной композитора обслуживают сотки артистов. Другими словами контраста композиторов, как ни удивительно, еще меньше, чем в СССР. 100 первую песню написать, по для себя сужу, еще труднее, чем первую. А им приходится писать для такового количества артистов, что им не избежать повторов. И удач, ярчайших мелодий меньше и меньше. Старенькые песни по запоминаемости, сердечности и напевности выигрывают у этих. Вы считаете, что происходит идеализация тех пор? А может, это просто обычная ностальгия—по материалу?

Но ведь мы живем в другое время, в другой стране. У каждого времени должны быть свои песни, не так ли? В 1990-е годы появились Лагутенко, Земфира, Шнуров, которые обрисовывали свое время. А за последние восемь лет новых звезд такового—всероссийского масштаба—не появилось. Ни одной. Только «Фабрика звезд».

Здесь есть и феномен. Дело в том, что в значимой степени, к примеру, моему возникновению и в решающей степени к возникновению «Фабрики звезд» приложил руку один и тот же человек—Константин Эрнст. На этом примере весело проследить за трансформацией его вкусов. В 90-е годы—и в сегодняшнее время. Вот и все. Так как я помню нашу первую встречу с Костей, с каким настоящим энтузиазмом он занимался мной, другими—ему все это очень нравилось. И тот же Эрнст насадил в 2000-е семь выпусков «Фабрики звезд».

Ваши песни социальны, что резко отличает вас от других артистов. Вот и в новеньком альбоме есть странноватая фраза—в песне «Господа»: «Господа, вам достался противник бесшабашный молитвами вашими». Это о настроениях в бизнес-сообществе? О той парадоксальной ситуации, которая сложилась сейчас: когда чем больше у тебя средств, тем меньше убежденности в следующем дне?

Я бы не желала конкретизировать, это полностью универсальная песня. Ситуация, которую обрисовывает эта песня, может быть связана и с делом, и с личными отношениями, и с государством—непринципиально. Что касается социальности, то это нормально: я живой человек, я не в норе живу, не в замке. Я сталкиваюсь раз в день с продавщицами, с водителями, с официантами, с журналистами. Социальность песни я понимаю как комплимент. Означает, кое-где я правильно угадала, правильно реагирую, точна в собственных наблюдениях.

С журналистами понятно. А вот, допустим, продавщицы, официанты: от общения с ними вы узнаете что-то новое о мире? От внезапной встречи ведь получаешь иногда больше еды для чувств, наблюдений, чем от прогнозируемого общения.

Я не предполагаю заблаговременно, что может выйти из той либо другой встречи. Мне нравятся бортпроводницы. Я очень люблю разговаривать с медсестрами. Не знаю, почему—с младшим медперсоналом я сходу нахожу общий язык. Мне даже приятнее и проще разговаривать с людьми незатейливыми. Мне нравится демонстрировать им, что мы схожи, показывать им свою заинтригованность.

Может, это оттого, что они меньше двуличничают, более правдивы?

Да, они в отличие от общественных людей наименее алчны.

Шнур говорил, что в подъезде у него жил красивый бомж, у которого он почти все перенял для собственной творческой манеры.

Это заявление не красит Шнура. Музыке я все-же предпочитаю обучаться у музыкантов. И никакой бомж не воздействует на мои вкусы, как повлияла группа «Битлз». Ну, о’кей: может быть, я просто, не умею подсматривать, не умею перенимать чужие манеры… У меня тоже жил в подъезде бомж: он приехал по мою душу из Украины. И жил у меня меж 6-м и 7-м этажом. Звонил в дверь в три ночи, будил соседей, те вызывали милицию. Полиция забирала его, он орал: «Я творческая личность с Украины, приехал к певице Земфире!» Из-за него портились мои дела с соседями. Я этого не люблю.

Вам не хотелось бы знать соседей? Чтоб они не замечали вас, да?

Нет. Мне хотелось бы им не мешать. Я считаю себя неплохим соседом, я живу довольно тихо. Если мне необходимо заняться музыкой, я ухожу в звукоизолированную комнату. Мне вообщем не нравится нагружать людей, причинять им неудобства. В этом случае раздражение было связано с тем, что бомж настраивал соседей против меня—мне он не в особенности мешал. Частично встреча с такими типами даже великолепна: другой опыт, жизнь другая.

Так именуемый «нормальный человек» на данный момент практически лишен личных параметров, в нем все сформировано телеком и рекламой. А вот отбросы общества тем и увлекательны, что они не испорчены этим обезличиванием. Мне кажется, в этой среде сейчас можно отыскать какую-то глубину...

Непременно. Даже если мы с вами на данный момент пойдем на помойку, однозначно встретим там людей более цельных, с реальными биографиями, безумными. И в противовес этому— персонажи светских журналов, с выдуманными историями. Но для того чтоб это осознать, не надо ни читать журналов, ни ходить на помойки—это и так понятно. (В кафе шумит некий аппарат.)

Мы прямо около соковыжималки сели

Это еще ничего. Обычно в кафе гремит не переставая какая-нибудь музыка—это бесит еще посильнее. Не сама музыка даже, а уровень громкости. Это просто столичное бедствие

Я только-только проехала по провинции, там ситуация еще ужаснее. Музыка звучит в кафе, в гостиницах, в лифтах. Она звучит с запредельной, оглушающей громкостью. Услышать друг дружку можно, только если вот так— КРИЧА-А-АТЬ, тогда бу-дем-друг-друга-слы-шать!!! Но все равно особо не поговоришь—громкость не дает для тебя сосредоточиться, мысли ускользают. Мне кажется, что таким макаром периферию просто вырубают, чтоб они не задумывались. А играет в главном… ну… полный шлак.

Есть философское разъяснение этому: человека современного более всего стращает тишь. Выруби вдруг этот звуковой фон всюду в городке — и человек вдруг увидит внутри себя тотальную пустоту, полную ничтожность. Практически он пропадет как личность.

Да-да-да, это фобия такая. Соц болезнь. Мы это как раз обсуждали с ребятами из группы. При этом сначала мы этот шум принимали как легкое наваждение, шутили: отовсюду гремит, непонятные песни, певицы—с художественной точки зрения полное г… К концу 2-ой недели лично у меня начались приступы злости, так как я больше не могла это выносить. Я возвратилась в Москву, купила айпод, чтоб прятаться от этого шума. Я думаю, здесь фокус вот в чем: нас настолько не мало, с одной стороны, а с другой—мы становимся все более одинокими. Отсюда и всякого рода веб-сайты типа Одноклассники.ру, которые поддерживают иллюзию общения, общности… Точно такую же иллюзию поддерживает и музыка: вот она гремит и будто бы жизнь идет, огромные скорости, огромные громкости—как бы все в норме, да? Либо вот ток-шоу. На данный момент приглашают в студию восемьдесят четыре гостя, еще столько же зрителей. Все это раздувается, раздувается, вот это многоголосие поддерживается, а меж тем ведь в базе этих ток-шоу—диалог 2-ух людей. Самая естественная и совершенная форма общения.

У вас есть новенькая песня с разошедшимся уже на цитаты рефреном «музыка сдохла». Это по сути речь не о музыке даже, а о том, что именуют ситуацией «посткультуры»: когда у человека мало-мальски творческого нет ни моральных, ни вещественных сил создавать новое, просто физической энергии, драйва. Сужу по для себя: я, к примеру, закончил нуждаться в какой-нибудь музыке, а ранее жить без нее не мог.

Я с вами не соглашусь. Я продолжаю испытывать потребность в неплохой музыке, мелодиях, в каком бы я состоянии ни находилась. Мелодии были и будут новые. Они возникают уже пять-шесть веков… Ну, допустим, Бах все это классифицировал, но до Баха тоже была музыка. Просто не была записана.

Психологи говорят, что Баха и Моцарта способны осознавать, принимать только люди, живущие в гармонии с собой. Вы вот, к примеру, осознаете, грубо говоря, О ЧЕМ Бах? О чем Моцарт?

Что означает «понимаю»?.. Это слово если и применимо, то только к Баху. Бах—это мозги. Бах—это для головы. Он классифицировал музыку, взял и написал букварь. Два с половиной века люди этот букварь читают. А Моцарт был чуть не кретином, в смысле головы, но гением. Моцарт—это как раз отсутствие мозга. Музыкальную идея он выражает так просто и точно, что у тебя начинают течь слезы. Я в детстве не обожала Моцарта, так как мне казалось, что это так незатейливо, что далее некуда. Позже выросла и сообразила что… Моцарта осознавать не нужно.

А я вот Баха, к примеру, не понимаю. Не понимаю, для чего это все нужно?

Да вы счастливец. Поймете лет в 50 Баха—сколько радости будет.

А что вы читаете?

Я в расстройстве ужасном по поводу литературы, читаю намного меньше, чем лет 10 вспять. Заставляю себя читать, обычно, на гастролях. Вот летала не так давно в Израиль, выбирала меж Довлатовым и Гоголем. Угадайте, что избрала?

Довлатова.

Гоголя. Сборник состоял наполовину из критичных заметок современников. После премьеры «Ревизора» был фуррор, а Гоголь трактовал его как провал. Классику читаю, да. А когда пробую вдуматься в современную литературу, меня поджидает засада. Я не ориентируюсь в создателях, и их настолько не мало… Ранее за книгами было надо бегать, поневоле чувствовал их ценность, эти подписки, собрание сочинений Маяковского получил— радуешься.

А Окуджава, Высоцкий имели на вас воздействие?

Нет. Дома их не слушали. Мы ведь все зависим от среды. А мои предки—националы. Мать до сего времени прогуливается на концерты монгольской музыки раз в неделю. А отец не прогуливается уже ни на какие концерты. А старший брат слушал Black Sabbath, AC/DC, Led Zeppelin… У меня просто не было шансов услышать Высоцкого в детстве. Когда я сама стала выбирать, избрала Агузарову, российский рок. Я была их стопроцентным клиентом. Был у нас в Уфе рок-клуб, прогуливалась на все концерты. Ездила в Ленинградский рок-клуб, на Рубинштейна, 13.

Стали ли люди свободнее за последние годы, по вашим ощущениям?

Не произнесла бы, что свободнее. Наверняка, более защищенными—об этом можно гласить. Но защищенность и свобода—различные чувства. Напротив: власть укрепила свои позиции—свободы в широком смысле становится меньше.

Согласитесь, вот это поколение, с одной стороны, подросло на ваших свободолюбивых песнях, но при всем этом оказалось очень аполитичным, а оттого немощным в отношениях с жизнью. Я о 20-летних.

У меня два племянника, им по 18 лет. Я могу рассуждать на данную тему.

Они не то чтоб аполитичные—они просто инфантильны. Один торчит в онлайн-игрушке, в которую играют 8 миллионов людей по всему миру. Очень нередко живет в виртуальном мире: чуток что в реальном не вышло—сбегает туда. Желает уехать из Рф, она ему неинтересна. «Кем ты хочешь быть?»—«Хочу играть на гитаре». Целей у их понятных нет в жизни. Я не знаю, с чем это связано. Сложное поколение. Разобщенное. Я разбираюсь в их, но пока не могу осознать.

А у вас лично понятие «свобода» с чем ассоциируется? Вещественное чувство? Образ свободы?

Образ? Быстрее не со свободой, а с ограничением ее связано. С образом вахтера, так как меня никогда никуда не впускают. Всех впускают, а меня нет. С сторожами, вахтерами у меня нескончаемые конфликты. Для меня эти люди—знак ограничения свободы.

Классовая ненависть?

Не внушаю доверия. Подсознательно, еще до всяких слов. Может быть, что-то они во мне такое лицезреют. И я, в свою очередь. На уровне глаз. Что-то в этом есть.

Фото АЛЕКСАНДРА ГРОНСКОГО/AGENCY. PHOTOGRAPHER.RU


Интересные материалы: