Фото Андрея КУЛЬГУНА
О СОВЕСТИ
Я не помню такового состояния нашего общества с схожим разгулом бесстыдства и бессовестности, как сейчас. В русские времена маленький нравственный уровень можно было оправдывать ужасами, идеологией, репрессиями. В сегодняшнем человеке мы, разумеется, имеем дело с принципно другим отношением к стыду и совести. Появились новые требования к ним, новые, куда более заниженные уровни стыда и совести, и они числятся нормальными.
После восхитительного российского философа Владимира Соловьева Лихачев, пожалуй, единственный, кто так напористо занимался категорией совести. Соловьев считал, что совесть есть развитие стыда. Стыд был первым человечьим чувством, которое отличило человека от животных. Можно считать, что человек—животное «стыдящееся», Господь нашел первородный грех Адама и Евы, поэтому как они устыдились собственной наготы. И выгнал их из Рая.
Человек равномерно начинал осознавать, что «должно по отношению к людям и богам», тогда и инстинкт стыда стал преобразовываться в глас совести, другими словами Адам и Ева устыдились совершенного ими, и этот стыд, который принудил их прикрыть себя фиговыми листьями, и был первым голосом совести.
Совесть есть, наверняка, божественное начало, которое дано человеку. Она вроде бы представитель Бога, его судия, его надзор, то, что дается человеку выше, что может взрасти, а может и погибнуть.
О КОНФЛИКТЕ ВЛАСТИ И ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Обычный конфликт меж интеллигенцией и властью имеет глубинную природу. В 30-е годы Мандельштам написал такие строки: «Власть отвратна, как руки брадобрея». Нынешней молодежи это тяжело осознать. А в то время процедура бритья содержала сейчас исчезнувшие, но при старенькой технологии не совершенно приятные моменты: стремясь выбрить клиента как можно чище, брадобрей мог взять его за нос, оттянуть щеку либо залезть пальцами в рот. Делалось это во имя клиента, но… отвратно.
Вот так и с властью. Власть невозможна без насилия и уже этим отвратна. Отвратна и неминуема. Интеллигенция ощущает это лучше, чем кто-нибудь. Отсюда и противоборство.
Неувязка личности и власти—это неувязка не только лишь интеллигенции. Это неувязка всех приличных людей, из каких слоев общества они бы ни происходили. Приличные люди нетерпимы не к власти как такой, а к несправедливости, исходящей от власти.
Я не конфликтный человек, я писатель, а это главное. Или нужно конфликтовать, перевоплотиться в диссидента, или писать и работать. Но душа все-же не может мириться с глупостями, бесчинством, мерзостями, с враньем, время от времени душа возмущается. Люди не выдерживают, приличные люди невольно начинают возвышать собственный глас в защиту правды. Когда меня приглашают выступить и задают мне вопросы, я не желаю находить компромиссов, я желаю гласить то, что я думаю.
О ЛИХАЧЕВЕ
Первыми увиденными в обществе поступками стали его выступления о переименовании улиц и городов, а именно выступление на Ленинградском телевидении. Выступление Дмитрия Сергеевича было полностью корректным по форме, но на самом деле—дерзким вызовом власти.
Отмалчиваться либо выступать, не считаясь с небезопасными последствиями,—это вопрос сложный не только лишь для Лихачева, это и для меня сложный вопрос. Таковой выбор в какой-то момент встает перед каждым из нас, и тут каждый должен принимать свое личное решение.
Он вступал в конфликт с властью не как специалист, спец в собственной определенной области науки, как деятель культуры, публичный деятель—во имя штатских убеждений.
Почаще люди выбирают молчание в обмен на расширение проф способностей. Но если считаться с такими вещами, то необходимо закрывать всякую возможность выражения собственных штатских эмоций и строить дела с властью по принципу «Чего изволите?». Это 2-ая неувязка, с которой пришлось столкнуться Дмитрию Сергеевичу, и он также решил ее в пользу выполнения собственного публичного долга.
О ПИСАТЕЛЬСТВЕ
У Толстого есть выражение: «Я вам не воробей, чтоб всю жизнь чирикать одно и то же». Я вообщем не очень понимаю, как я стал писателем, так как ни я, ни моя семья не были никак связаны с литературой. Я технарь по образованию. И чего меня внесло в литературу, я никогда толком не мог разобраться. Но дорога в литературу у меня была очень тяжелая, так как я пришел в нее поздно. Был на войне, позже работал инженером.
Есть писатели, которые оканчивают технические университеты и позже начинают писать и уже благополучно перебегают в новое качество. У меня—нет. У меня более либо наименее выходило и с наукой, и с техникой, потому уходить оттуда было тяжело. Наука тоже дама требовательная, она тоже берет за гортань и не отпускает от себя. После войны я участвовал в восстановлении энергетики разрушенного Ленинграда. После блокады, обстрелов, бомбежек подстанции, кабельные сети нередко выходили из строя. Приходилось устранять аварии деньком и ночкой. Нереально было выкроить хотя бы некий кусочек времени. Я садился писать ночкой, да и ночкой случались аварии. Потому поработал я год, два, три—чувствую, что нужно выбирать: или—или, так как литература—такое дело, которое тоже не отложишь.
О ЛЮБВИ
Я считаю, что наибольшая ценность людской жизни (ведь жизнь кажется лишенной всякого смысла; и сколько бы ни было попыток самых умных представителей населения земли отыскать хоть некий облегчающий смысл нашей жизни, облегчающий перед лицом погибели, полного исчезновения, ничего из этого не выходило), итак вот, единственное, что как-то освещает людскую жизнь, освещает и освящает,—это любовь. Один человек сделал научное открытие, другой написал книжку, снял кинофильм, сочинил пьесу, одну, две, три—все это не поглощает человека. Единственное, что его поглощает стопроцентно,—это чувство любви. В любви человек раскрывается более много. Все искусство рождалось и вырастало на любви, при этом любви самой разной—любви и восхищении перед дамой, перед природой, перед чудом жизни. Любовь к этому миру и любовь к Богу—для многих одно и то же. Если чувство любви не посетило человека, у такового человека, мягко говоря,—неполная жизнь. Это очень злосчастный человек.
ОБ АВАНГАРДИЗМЕ В ИСКУССТВЕ
Все эти авангардные течения, где отрицается действительность, отрицается сюжет, отвергается обычный язык, свергаются кумиры, меня не заинтересовывают. У меня есть твердые ценности, которые мне помогают, которыми я восхищен, они помогают мне веровать в искусство, в его силу. Людская история сделала незыблемые ценности искусства, так же как и наука сделала законы, положенные в базу развития населения земли… Эти законы могут расширяться, дополняться, но есть основополагающие законы—закон сохранения энергии в науке, закон любви в искусстве. Для меня есть такие величавые ценности, от которых никакой авангард меня не принудит отрешиться.
Живописец должен быть свободным человеком и плевать на все эти моды, течения, манифесты. Для тебя дан твой талант, твой глас, слабый либо сильный, но это твой глас, который поменять никто не может. И пой свою песню, и делай то, что ты считаешь необходимым. И осуществляй себя, а не моду. Если вы возьмете перечень нобелевских лауреатов за 100 лет, вы увидите там много фамилий восхитительных писателей, которые остались для нас как и раньше украшением мировой литературы.
ЧТО ТАКОЕ Сердечко?
Мне не так давно делали операцию. Я спросил доктора после операции: «А что такое сердечко? Вы столько сердец держали в руках! Что все-таки такое сердечко?» Он мне произнес: «Сердце—это насос, и больше ничего. Насос, клапаны». Я говорю: «А откуда же выражения «сердечный человек», «бессердечный»?» Он гласит: «Это все ваша литература». Для докторов сердечко—насос, и они обращаются с ним, как с насосом. И в этом их правда и сила. Им не нужно все другое, потому что оно будет им мешать. «Сколько ни вскрывали,—молвят докторы,—никогда не лицезрели, чтоб из человека вылетала душа».
Но есть вещи запредельные. Большой живописец просачивается далее, чем обыденные люди. Он лицезреет такие вещи, каких мы не лицезреем. Это его преимущество, свойство гения, его отличие от таланта. Гений лицезреет неоткрытые звезды.
ужс я даже не могу представить как это больно 